Небольшой городок, вписанный в череду холмов и оврагов, жался к неширокой речке всей своей сегодняшней угрюмой дождливостью, вглядывался в росчерк леса, начинавшегося прямо за противоположной береговой линией, нахлобучивал поглубже крыши, стирал краски с домов, чтобы слиться с наступлением сумерек в одно хмурое пятно.
 У нас было выпито на двоих четыре банки черного горького Гиннесса, чтобы пройти город с начала до конца по набережным, засаженным липами и каштанами, и еще одна полтораха сидра, чтобы по перпендикуляру тихой двухэтажной улочки достигнуть окраины.
 Чем плотнее становиться темнота, тем ярче на стенах и заборах проступают знаки в стиле граффити. Везде одна и та же надпись. Rave on. Это походит на детскую игру в стрелки. Бежишь от одной метки к другой - щеки краснеют, волосы развеваются, в голове никаких серьезных мыслей.
 На часах было уже почти восемь, когда мы еще издалека услышали вороний грай. И это было красноречивее любых знаков.Город почти заканчивался тут. Улица Пристанская, номера перевалили за сотню, скажите пожалуйста, когда они только и успели? Тут начинался больничный городок с огромным парком вокруг нескольких диспансеров и НИИ гематологии. От жилых районов их отделял последний в цепи, протянувшейся от реки, овраг. Мы остановились под фонарем, свет которого еще резче подчеркивал начинавшую завариваться во мраке парка кашу из мотоциклетного рева, криков, музыки и беспрерывного карканья ворон.
 Санни смотрит на часы,нервно повторяя мой жест с разницей в секунду. Однако никуда не спешим- ночь только начинается. Мы стоим почти касаясь друг друга. Курим сигареты, прикуривая друг другу. Поправляем мокрые волосы, передаем друг другу бутылку, смотрим в глаза, молчим, слушаем дождь, который добивает последние, уже не желтые- бурые листья. К утру не должно остаться ни одного, так уж полагается.
 И когда последнее докурено, выпито ,и одежда насквозь вымокла, струны до предела натянуты- ну мы же не хотим чтобы лопнуло- тихонечко стираем все, что успело вырасти между. К утру не должно остаться ничего. Так уж полагается.
Кафе "Приовражное" полно до краешков с пенной шапкой из сигаретного дыма и тяжелого ритма музыки поверх. Санни расталкивает локтями компанию вокруг ближайшего столика, со всеми за руки, со всеми на ты. Как дела, как сам? Мы идем по залу как водолазы в свинцовых ботинках по дну реки. Течение аккордов тянет от одного стола к другому, качает, закручивает. Санни тут всем друг- так и утонуть недолго.
 Наконец один столик засасывает нас и передо мной оказывается полнехонькая кружка холодного топкого придонного ила Гиннесса.
 По правую руку от меня девушка с длинными синими волосами по одной стороне красивой формы черепа, и татуировкой летучей мыши по другой, бритой, стороне. С ней рыжий, здоровый, страшный, трубный мужичина с бородой лопатой. В косухе и килте. Они ведут до меня начавшийся, взрывавшийся хохотом спор о том, стоит ли вообще под килт надевать трусы.
 По левую руку неестественно бледный, высокий, худой. В костюме. В галстуке. Перед ним полная пепельница и сотовый телефон. Иногда экран загорается и появляется надпись: жена. И тогда он просто нажимает тонким длинным пальцем красную кнопку отказа.
 Другая девушка тоже бледна. Но от грима. Глаза густо подведены черным. Из уголков рта и глаз по всему лицу расходятся нарисованные трещины. Короткие волосы поставлены ежиком. Пьет дорогое шампанское прямо из горла. Судя по соленым анекдотам не первую бутылку. И не последнюю, судя по резкой тоске во всех ее трещинках.
- Ведьма, уймись! Выпей кофейку,- устало повторяет высокий.
 Ближе к двум часам ночи "Приовражное" пустеет. Дождь кончился и самые терпеливые потянулись наконец в парк.
 Сегодня луна особенно щедра. Сегодня она всех освободит из силков, приберет к себе хотя бы ненадолго, обмоет своим светом и поставит перед собой без масок человеческих тел. Сегодня Самхейн.
В дальнем конце парка уже вовсю полыхает громадный кострище. От него идет такой нестерпимый жар, что я не смею подойти ближе. Стою в спасительной тени деревьев, в густом подлеске.
 Хоровод, закрутившийся по традиции противосолонь вокруг пламени, отбрасывает на землю причудливые, изменяющиеся каждую секунду тени. Птичьи, звериные и вовсе уже неузнаваемые.
 Внутри круга, облизываемые огнем, пляшут отдельно ото всех, свой танец саламандры-фаерщики. Одни выхватывают из пламени руками ветки, чертят факелами знаки в воздухе, закручивают вокруг себя, исчезая на некоторое время внутри.
 Другие выбивают на барабанах ритмы , сливающиеся в сложный узор. Птичий, звериный и вовсе уж неузнаваемый.
 Третьи подкидывают в сердце огня травы. Они вспыхивают искрами еще на лету, поднимаются к небу чадащим дымом, заставляют пламя становиться белым.
 Санни некоторое время еще стоит рядом со мной, лихорадочно блестя глазами, не отрываясь смотрит на хоровод.
Потом все его тело напрягается, рука все настойчивее рвется из моей, и наконец выскальзывает.Он на бегу вынимает нож, ловким броском втыкает в землю. Кувырок через голову над ножом- и вот он уже среди своих, на ходу отрывается от земли, меняя очертания и цвет. Черная гибкая тень вливается в танец во славу луне. Птичей, звериной и вовсе неузнаваемой.
 Под оглушительный грай ворон, кругами носящихся в маренговом небе ночь подходит к своей кульминации. На луну стремительно наползает зазубренное кинжальное облако, разрезающее ее как сыр. Ветер стихает. Облако гонит впереди себя волну пронизывающего холода.
 И только из моего укрытия видно, что это черные кони несут своих черных седоков в коронах, а чуть впереди, как всегда, конь мышиного цвета. И всадник в сером истлевшем плаще натравливает своих тонконогих красноухих собак на все, что не спряталось этой ночью. И оскал у него то птичий, то звериный, то вовсе уже неузнаваемый.
 Из его плаща на мое обращенное к нему лицо падает первая снежинка.

Мы въехали в этот город на рассвете. Унылая мертвая промзона  с железнодорожными переездами и кладбищем неожиданно сменилась помаргивающим желтым светофором перекрестком, за которым светился всеми огнями супермаркет. А за ним просыпающийся спальный район. И одновременно ночь вдруг стала чуть-чуть светлее. И этого чуть-чуть хватило чтобы болезненным пинком впихнуть меня в новый день этой реальности.
"Суши весла.24 open". Так называлось первое заведение , которое было согласно нас накормить и обогреть в 6 утра.
 Морскими там были ядовито-зеленые стены, сеть из пеньки под потолком и меню.
 Блинчики похожи на холодных медуз. Но выбирать не приходиться. Это первая еда с позавчера и я с трудом отрываюсь от двойной, с джемом, порции, чтобы взять еще кофе. Джем черничный, что еще больше придает сходство блинам с чем -то морским. Чернила каракатицы.
 - Ну и что дальше?- озорные чертенята прыгают в синих глазах напротив.
 - Что дальше? Ну, сегодня 22 октября, значит дальше 23.
 -Ну нет, ты же знаешь о чем я. Что ты дальше будешь делать?
 - Сушить весла,- я нервно хихикаю,-дальше чего что?
 Он, кажется, совсем сбит с толку. В его системе координат все должно быть расписано? Пластиковый стаканчик с кофейным напитком, дымящийся, уютный немного согревает мои пальцы. Однако, дальше рук дело не идет- я дрожу от холода. Голову постепенно заполняет море. Прочерчивая по четыре волнистые черты за раз по чернилам каракатицы вилкой, я все верчу и верчу серебряный дирхем в правой ладони. Эта волна смыла уже все, что было в голове. Ядовитое сине- зеленое море грусти затопило берега. Концы шарфа при полнейшем таком штиле безжизненными тряпками свисают на пол. Капитан жадно пьет соленую воду с моих щек и впадает в безумие. Карты потеряны. Компас сломан. Обратной дороги нет. Смирившийся экипаж даже не ждет подмоги.
 - Ну, что же ты плачешь?
 - У меня сегодня день рождения.
 Мы долго едем мокрыми, пронзительно-пустыми улицами. Потом ныряем в переулок между шлакоблочными двухэтажками, обсаженными золотым шаром и георгинами. Пер. Матросова, д.2 читаю я на табличке. Спортивная школа номер 58.
 Веселый и пьяный- это в семь то утра- сторож хлопает Санни по плечам и зачем-то обнимает и меня. Потом долго ведет темными  коридорами.
 В тесной комнатке, смежной с парилкой, в спиртовых испарениях витало несколько молодых парней обнаженных, несмотря на промозглый холод неотапливаевого помещения, до пояса. Все они были отмечены большими и хвастливыми татуировками от плечей до кистей рук. Вороны на фоне хаотичного трайбла. Надо полагать, клан в сборе. И клан пьян в дым.
 Сквозь сигаретный дым и хаос говора ко мне выплывает зеленая облупленная эмалированая кружка. По поводу моего дня рождения в прозрачную жидкость добавили на половину темного пива. Хуже уже точно не будет. И я делаю щедрый глоток, глядя на причудливый браслет на руке ближайшего ко мне ворона. Необработанные шероховатые куски янтаря и вороньи когти. 
 - Кетцер,- представляется он.
 У него цепкие глаза ровно такого же янтарного цвета. И шероховатый голос. И волосы больше похожи на перья.
 Кружка из его рук попадает ко мне чуть ли не горячей. И это приятно.
 После десятка глотков мне тоже становиться определенно теплее и веселее. Ласковыми  когтистыми лапками луна ,сквозь набиравший обороты день и все стены и крыши , выцарапывала меня из обьятий тела по кусочкам. Поднимала, размазывала, распластывала почти под потолком среди таких же как я теней. Горьких и тонко-пепельных как можжевеловый дым. Кружевно качающихся как водоросли в пруду на отмели.
 А потом внезапно кинула вниз. И оказалось, что я лежу лбом на столе, среди  пепла, бычков и пустых стаканов.
 Кетцер кидает два мата прямо на кафельный холодный пол душевой, сопровождая это широким приглашающим жестом и галантным поклоном, и уходит, громко блюя где-то там, за закрытыми дверями.
 Я падаю навзничь на мат, уже не чувствуя ничего, кроме наваливающегося беспамятства. Последние силы уходят на то, чтобы подтянуть под себя руки и чуть расслабиться, чтобы тело не била дрожь. Сжать в ладони дирхем. И еще подумать о том, что надо бы попытаться проснуться вчера.С днем рождения!
Не тут-то было. Через рябь помех на радиоволне ко мне , отгоняя маленькие юркие тени ,похожие на крылатых рыбешек, бредет кузнец. Его рубаха вся в крови, текущей из рваной раны. Он оставляет за собой след, по которому и находят его голодные и быстрые зубастые охотники. " Нет ножа", виновато говорит он мне.И разводит руками. И тянется ко мне." Нет ножа-то больше у меня, нет". Они набрасываются уже не стесняясь, отрывая кусочки ."Выпусти меня отсюда,а? Выпусти!" Кровавая муть топит все очертания. Его голос превращается в визг." Выыыыыыпустиииии!!!! Выпусти меня отсюдаааа!!!!"
 Просыпаюсь, чуть ли не улыбаясь.
 - Я тоже думаю о тебе, Лэри.

 Первое, что я вижу в утренних косых солнечных лучах , пробившихся через пыльное окно- изящная рука с тонким запястьем. Светлые, будто седые, волосы, избавившиеся еще вчера от сдерживающей резинки, закрывшие собой почти всю подушку. И конечно эту жуткую его татуировку пополам со скартом. Левый бок был покрыт сложным узором из красных неизвестных мне знаков и переплетения выпуклых шрамов в виде цветов с вживленной прямо под кожу серебряной проволокой стеблей и листьев. Одного взгляда на это хватало чтобы ёжиться от нестерпимого холода который возникал где-то ниже поясницы. Отчего-то мне казалось что это и не цветы вовсе, а искареженные страданием и страхом лица. Возможно, так оно и было.Возможно.
 Пытаюсь как можно тише высвободиться испод одеяла.
 - Доброе утро. Как спалось?
Среди волос сверкнули внезапной теплотой пронзительные серые глаза.Они  смотрят так надрывно , безнадежно пытаясь найти во мне что-то именно мне и недоступное. Меня обдает жаром от воспоминания того, насколько же нежным может быть обладатель этих жутких глаз.
 -  Мне пора идти, пожалуй?- слышу себя будто со стороны.
 Я закрываю глаза. Я не знаю что дальше делать. Я не знаю что дальше думать. Я не знаю что дальше знать.Я не знаю что дальше...
  - Знаешь,я...- глаза все еще закрыты, но решение уже принято.
  - Останься.-Ледяные пальцы ложаться на мой затылок,теребя косичку вполне таким определенным жестом.
 Но мне уже не место тут. Беспокойство, как назойливая жужжащая муха, вселилось в сердце и тянет, тянет куда-то.
 - Но мы ещё встретимся, злюка!- он откидывается на подушку и вздыхает,- ещё встретимся!
 И в ладонь мою ложиться маленький прохладный кружок монетки.
 - Если тебе присниться плохой сон- помни это я думаю о тебе!
 В доме было тихо и темно. Только в кузне уже шла работа. Очень хотелось курить, но не было сил возвращаться на крыльцо и попасться на месте преступления хоть кому- нибудь.
 Впрочем, все равно попадаюсь. Санни таращиться на меня как на красный огурец.
 - Ты с ним...
 Пожимаю плечами. В сущности, это никого не должно касаться.
 В обед нож готов. Санни любуется им, поворачивая и так и этак под разными углами. Взвешивая его на указательном пальце, проверяя баланс, пробуя языком остроту, рассматривая узор из светло и темно-синих колец, свивавшихся между собой. Примерно через двадцать минут он вынимает инструменты и резной кости рукоятку и начинает прилаживать её к клинку. Со мной он больше не разговаривает. Да мне это и не очень-то нужно. Маленькая серебряная монетка достоинством в один дирхем сама собой вертиться между моих пальцев.
 Мне срочно надо было подумать.
                                                                       
 У меня было всего несколько драгоценных теплых светлых октябрьских часов чтобы добраться до местного озера Шайтан. И вернуться. Собственно, обычно я прекрасно обхожусь своей собственной компанией, но...Санни возникает рядом со мной убийственно молниеносно.
Нам приходиться идти по стерне поля- раскисшая дорога вся в глубоких лужах никак не располагала к непринужденной прогулке. Впрочем и по лесу пробираться оказалось не легче. Узкую тропинку то и дело пересекали упавшие давно и не очень  деревья. Моему спутнику, казалось, все было нипочем. Он даже не шел- бежал вприпрыжку, легко перелетая через препятствия, на ходу начиная выстругивать что-то из попавшейся под ногами среди желтого жухлого папоротника затейливой коряжки, нисколько не задыхаясь, успевая отводить передо мной ветки, подавал  руку чтобы помочь перебраться через очередной мшистый трухлявый ствол или коварно прикрытую осокой черную холодную лужу.
Потом бурелом внезапно расступился и показался он, весь черный-пречерный, круглый как монетка, тихий маленький Шайтан.
Тишина стояла на его берегах оглушительная.
В одном месте упавшая в воду береза заменяла собой мостки и я, сбросив ботинки и носки, пройдя почти до того места, где дерево окончательно погружалось в чернильную воду, устраиваюсь посидеть.
Летом, может быть, тут кипит жиизнь. Стрекозы, жуки-плавунцы, может и какая рыбка всплеснет. Но в середине октября зеркало Шайтана безупречно гладко. Безупречен узор черного кружева веток облетевших деревьев. Безупречен покой.
  -Роби...
Он  возник за спиной внезапно, как всегда неслышно, даже береза не вздрогнула, не выдала его шагов по ней. Он впервые обратился ко мне по имени. Его теплые сильные руки обняли так бережно. Колючий подбородок лег на плечо так, будто это были две давно и идеально подогнанные друг к другу детали.
В левой руке его было нечто маленькое и деревянное.
  -Это тебе,- жаркие губы выдохнули мне в шею.
Когда-то давно мне дарили подарки, да. Это несомненно было. Только уже не вспомнить какими они были. А тут целых два за день. И это сразило меня наповал. Да. Да. В моей руке бежит пума. Вырезанная из дерева со всеми подробностями. Чуть наклонившая влево морду, чуть опустившая одно ухо, чуть приподнявшая одну свою деревянную лапу. Еще теплая от прикасновения его пальцев новорожденная лукавая ивовая пума!
Потом была забытая кем то в костровище печеная картошка. Сладкое яблоко прямо из его рук. Его губы в страшной близости от мочки моего уха, тихонько соблазнявшие меня жарким рассказом о летних сумасшедших гонках на мотоциклах сквозь вечерние душистые луга к заросшим кашкой берегам как-парное-молоко-речек. Его безымянный палец деликатно и щекотно проникавший на какие-то пару сантиметров мне под куртку, свитер, рубашку и футболку.
И как-то я без боя совершенно...
И тепло и уютно сидит в левом кармане рубашки около самого сердца, я клянусь, улыбаясь, ивовая большая кошка......Вдох-выдох...солнце на моем лице...вдох...выдох-вдох...
  -Роби...
Выдох.
  -Нам пора. Солнце садиться.
Выдох. Выдох. ВЫДОХ!!!
 Тело кузнеца плавало в бочке, просвечивая сквозь тошнотворно-зеленую взвесь водорослей, смешанную с гранатовыми хлопьями его же крови, уже спекшейся в отчаянно холодной вечерней октябрьской застойной воде.
 Его жена кричит. Её держит спутник Лэри. Она не пробует вырваться, просто сгибается пополам. Её тошнит.
 - Вы! Это все вы! Годами ходите сюда и ходите! Рвань! Алкашня! Сброд! Я так и знала что этим все и закончиться!
 Из колонки маленького переносного радио надрывается звонкий голос.
 - Ягода малина нас к себе манила. Ягода малина летом в гости звала. Как сверкали эти ....
 -Еб твою мать!- громко и с чувством говорит Санни.
 -Ах какою сладкой малина была! Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла...
 Мой мозг отмечает отдельные детали как чужие друг другу. На заводе случайно перепутали и в коробку с мозаикой буддийского монастыря на фоне гор положили кусочки в черно-красных тонах и большего размера.
 И нож. Вот самая главная деталь, на которую смотрят все, кроме теперь уже вдовы кузнеца. Он воткнут в в стенку бочки сверху. На нем нет крови.
 Санни начинает пятится, не выпуская моей руки, под взглядами трех пар глаз. Лэри так и впивается в мое лицо, что-то ища. Подтверждения? Закрывая глаза, слегка кланяется, прощаясь.
 Ротару захлебывается треском пустой волны, которой на смену приходит пульсирующий высокочастотный визг, заставляющий всех инстинктивно закрыть уши. У меня не выходит. Моя левая рука еще в цепком плену.А правую жжет льдом дирхем.
Прямо над головами раздается звук еще мерзее, от него все внутренности подкатывают к горлу,- треск разрываемой ткани. Потом ветер. Сухой , холодный с запахом кварца. Он начинает закручиваться вокруг нас по спирали. По глазам бьет вспышка.
 Теперь все органы чувств мои парализованы, сбиты с толку. Только рука тепло и крепко сжата. Маленькое сердце пульса на двоих бьется между ладонями.
 -Пора не пора- уходи со двора!
 Три секунды- три судорожных вздоха и наконец железное тело мотоцикла дрогнуло и зарычало, рвясь вперед. Санни что то крикнул- не разобрать ни слова и жестом показал на дорогу. Чтож, я совсем не против.Совсем.
                                                     

        Ледяной дождь лил уже много часов подряд, заштриховав серым карандашом все вокруг, смыв все краски.
Езда, еще с утра бывшая удовольствием, превратилась в пытку. Гудели ноги, глаза слипались, рев мотора вытеснил все мысли из отупевшей головы, кроме извечных желаний еды и тепла.Когда же начало темнеть и мне начало казаться, что еще километр и мои руки просто разожмутся и я упаду в раскисшую глину дороги, наконец показались огни деревни.
 -Малые Гари?- кричит Санни,- нам сюда?
Вместо ответа я просто киваю головой в его спину. Говорить нет сил.
Нужный дом мы нашли почти сразу- для знающего куда смотреть человека все было более чем понятно что тут живет Кузнец- мастер ножей.Флюгер в виде кованого дракона.Синие рамы со ставнями.Синяя же калитка с вырезанной в ней особого рода восьмиугольной звездой. И постучаться в эту калитку надо тоже особым образом.
Войдя в дом я первым делом протягиваю свой кулон- иначе хозяин и слушать не станет.
- Нууу? - тянет он. Видно, что от столь позднего визита удовольствия он не получает.Тем более что с наших ботинок и одежды на пол текут ручьи грязной воды.
Санни протягивает ему чертежи. Кузнец  шелестит бумагой, переворачивает страницы, оглаживает заросший рыжей щетиной подбородок.
- Без свадьбы только мухи женятся. Ночуйте. Завтра поговорим.
Собаки выли и выли, скулили, гремели цепями. То ли во сне, то ли наяву- в душном и душистом печном тепле веки были такие тяжелые-тяжелые.Представлялись почему-то  такие большие серые собаки из  кудлатого плюша с печальными пластмассовыми глазами и матерчатыми языками. Потом наклоняющаяся надо мной старушка, внимательно разглядывающая мое лицо. Протягивающая руку. Растворяющаяся в темноте прежде чем успеваю испугаться. Скрипели половицы, тикали часы, все вздыхало, постукивало, под ударами дождя звякало стекло, шуршал шифер крыши: старый дом жил своей жизнью, издавая сотни звуков, все они превращали сон в бесконечную пытку. И где-то совсем далеко выли, выли, выли собаки.
Мотор рычит уже совсем оглушительно и беспардонно, внезапно вынырнув из мешанины остальных звуков. Несколько раз хлопают дверцы авто, чавкает грязь под несколькими парами ног, грохочут удары в дверь.
Мой чугунный сон нехотя уползает внутрь черепной коробки, царапая острыми углами и выступами мозг. Необьяснимая тревога взрывает все мои нервы. На плечо мне ложиться теплая рука Санни в явно успокаивающем жесте. Вот он, тут, рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовый ко всему, как скрученная пружина.
Где-то в доме слышаться разные шаги: твердые,будто деревянные, грохочущие каблуками, домашние, шелестящие тапочками, шаркающие, босые, и выделяющиеся из них всех, мягкие и вкрадчивые, заставляющие ежиться как от холода от непонятной тревоги. Двери между тем хлопнули несколько раз. Забормотали голоса тоже разные мужские.
Через полчаса все стихло.Только дождь все лил и лил. И глаза снова начали слипаться несмотря на предупреждающие молоты страха в висках.
Утро встретило меня тишиной и солнцем, льюшимся в узкие окна.
На крыльце преувеличенно бодро расхаживал Санни в черной футболке с закатанными на плечи рукавами, пыхая с удовольствием сигаретой как паровоз.Наконец я могу видеть и его татуировку. При каждом движении пума двигала лапами, будто бежала.
- Яблочко?- в меня летит крепенькое краснобокое яблочко с сухим листочком на черешке.
Я тоже закуриваю.Жмурюсь на солнце.Просто не вериться, что ливень лил сутки- на небе не было ни облачка. Какие-то птички порхали в ветвях огромной старой пламенеющей рябины. На поленнице вылизывался котище, сидя на сохнущих половиках- надо думать их хорошенько прополоскало за ночь. Дверь в кузню была притворена, но было слышно, что работа там идет- пели на разные лады молоты и  молотки.
В глубине дома зашуршали едва слышно шаги- те самые, вчерашние- отозвались в висках неожиданной ноющей болью. Тревога снова заскреблась в сердце мягкой лапкой с острыми когтями.Санни тоже почувствовал это. Весь подобрался, рука на поясе, поближе к ножу, глаза как две вилки- того гляди зашипит.
Первым, опережая владельца, появился запах.Вернее...как бы описать это чувство... ветерок из цветных искрящихся прозрачных нитей каждая из которых ,опутывая меня,сковывая волю, так сладко и свежо пахла, одурманивая все мои чувства.Чьи-то неразборчивые голоса шептали, звали по имени, пели, невидимые, вокруг. Голова закружилась от несоответствия этого запаха и того как настойчиво предупреждали меня все мои инстинкты об опастности.
Вот наконец и он.
Напевает на ходу какую-то песенку. Светло-кофейные брюки и безупречно белая рубашка распахнута на груди.Длинные, светлые- солома под инеем- волосы собраны в хвост. Мягкий овал лица, почти женственный. От этого серо-стальные цепкие, жестокие, узкие глаза смотрятся чужими на этом лице. Выдают владельца с головой. Враг живого.
Санни, не совладав с чувствами, шипит, обнажая зубы.
- Доброе утро- в ответ незнакомец вежлив.Насмешливо вежлив. Он присматривается внимательно к нашим знакам отличия, словно не почувствовал, не раскусил нас загодя. Кивает самому себе в ответ на какие-то свои мысли. И немедленно дивные голоса смолкают в моей голове. В чарах отпала необходимость.
-Не будем ссориться. Умоляю. Тут нейтральная территория,- поднимает в знак примирения вверх узкие ладони с длинными бледными пальцами, сверкающими кольцами и печатками.
Он тоже закуривает. Черная резная трубка с длинным мундштуком обдает нас дорогим вкусным вишневым дымом.
Вслед за ним на крыльце появляется его спутник. Полноватый мужчина в ничем не примечательном сером свитере и камуфляжных штанах-шуршалках со множеством карманов. Этот вообще без единого опознавательного знака.Некоторое время все трое буравят друг друга взглядами.
- Валерий-,наконец представляется блондин.
Второй бурчит нечто неопределенное под нос.
- Знаешь как отличить вампира от оборотня? - Санни зло ухмыляется, прячет руки глубоко в карманы.
- Ну?
- У оборотней иногда просыпается совесть...- он сплевывает вслед уходящим.Я только пожимаю плечами.Видимо, старые счеты.
Так или иначе, но завтракать нам пришлось всем вместе за одним столом. Никаких разносолов- картофель в мундире, маринованые огурчики, черный хлеб, перловая каша с пережареным луком, чай из смородинового листа- все отдавало печным дымком и было просто непередаваемо вкусным. Валерий ограничился стаканом чая- и то из уважения к хозяевам, а вот спутник его уплетал за двоих и даже тяпнул с хозяином, совершенно панибратски, три рюмки водки.
 Чертежи были расстеляны на этом же самом столе, как только хмурая, бросающая на нас неприязненные взгляды, но молчавшая, жена кузнеца убрала со стола.
 Кузнец склонился над бумагами на минуту, не больше, поводил по линиям пальцем, побубнил что-то под нос, типа: а-вот-тут-этак-его-на два-экий-кандибобер.
 - Два дня, голубь ты мой, максимум полтора.
 Санни кивает. Кладет с глухим стуком поверх чертежей нечто, завернутое в синий бархат. Мастер ножей кивает в ответ. Все. Сделка состоялась. Мое дело сделано.
 Потихоньку выскальзываю из большой комнаты в ту, которую отвели нам вчера. Скорее это даже был чулан. Три разноколиберных, разной степени старости холодольника, два из которых работали, драный явно кошками диван, из которого клочьями, не стесняясь, свисала коричневатая вата, старые книги и журналы высившиеся стопками прямо на крашенном масляной краской в сто слоев разного оттенка коричневого полу, пожелтевшй тюль на узком окне, целая коллекция банных веников развешанных по стене, ковер, изображавший площадь маленького немецкого городка, кассетный магнитофон с кучей кассет, одноногая кукла без платья, зато с большим красным бантом на волосах, почерневшие ивовые корзины. Выдергиваю из кучи книг  Куприна. Повести и рассказы. Изумруд.Чихаю от заполошно поднявшейся пыли. Вот это кажется поможет мне убить время до вечера.Добравшись через "Брегет" и "Собачьего счастья" до "Олеси", засыпаю.
Госпаааади, ну что за муть. Этот сон вытянул из меня все силы. Просыпаюсь, в отчаянии  смотря на пыльную голую включенную сорокаваттку, пытаюсь до конца вылезти оттуда, быстрее забыть. Да куда уж. Там на меня раз за разом бросалась в остервенении навка, распялив щучий свой рот и раз за разом налетала на невидимою преграду, расплющиваясь об нее." Выпусти меня отсюда. Выпусти меня отсюда! Выпусти! Выпусти!" кричала она мне. Вон отсюда, на воздух!
 На крыльце курит Валерий. Шикарный бархатный дым из его трубки, на этот раз черносливовый, уплывает важно клубами и из него постепенно рождаются сумерки.
 - Гутен абенд!- легкий поклон в мою сторону.
 - Желаете ли курить?
 Сажусь рядом. За день нагретые солнцем доски крыльца приводят меня в чувство после тоскливого изматывающего сырого озноба моего кошмара.
  Движения Валерия плавны и как будто сонны. Он выколачивает прогоревший табак, насыпает новый из жестяной круглой черной баночки с надписями "Borcum Reef", потом из другой, прямоугольной, специальной ложечкой накладывает маленькие темн- коричневые шарики, уминает все это пальцем, поджигает, пыхнув дымом, передает мне.
 - Плохой сон легче всего лечиться хорошим табаком, алкоголем и компанией.
 После первой умопомрачительной затяжки в моих руках оказывается сама собой фляжка с коньяком.
 - Как вы узнали про плохой сон?
 - Мороки- мои тучные стада, которые я гоню впредь себя вдоволь напитаться человеческими страхами чтобы вернувшись ,они подарили мне их самую квинтэссенцию.- его улыбка безмятежна.
 Я вздрагиваю. Отодвигаюсь на пару миллиметров. Как будто это может помочь.Надеюсь, что лицо не предало меня , не выдало эмоций, не сдало с потрохами.
 - Но вас ведь не так и легко в расплох застать, да?- его пальцы на мгновение прикасаются к моей руке неким зрзацем дружеского жеста. Ледяные даже сквозь ткань рубашки пальцы.
 - Пейте коньяк.Не думайте ни о чем плохом. Я подарю вам монетку на счастье. Может быть мы даже подружимся. Встретимся лет через пять где-нибудь в другом месте, выпьем текилы, сыграем в карты. Поговорим о том как прошли эти годы, где и с кем. Зовите меня просто Лэри.
 То ли горько-сладкий дым с коньяком так подействовали на меня, то ли этот шелестящий вкрадчивый монолог убаюкал, но стало вдруг спокойно. Как кролику, который думает, что может и пронесет, не съест меня этот большой чешуйчатый гипнотизирующий зверь. И в этих теплых обволакивающих черносливовых  сумерках его рука вдруг обвилась вокруг моей талии.

,Вокруг серый-серый предрассветный туман.
Спиной ко мне сидит, нахохлившись, Санни и курит. Черная кожа куртки блестит от влаги. Сигаретный дым облизывает ему лицо и неспеша отплывает, смещивается с туманом.Я не верю тому, что вижу- ведь сердце все еще колотиться как сумасшедшее, во рту сухо, голова кругом- я еле сдерживаю дыхание тяжелое от ужаса. Щеку покалывает там, где меня затронула ночная навка.Санни кашляет.
- Надо ехать, пока совсем не окоченели. Попробую завестись.
Он поворачивается ко мне, протягивает руку со фляжкой.
- Глотни, согреешься. Что это у тебя на щеке?
Значит и он тоже видит, и он...сердце начинает стрекотать, виски обносит ментоловым холодком...он снимает у меня со щеки листик клена- такой маленький, крепенький, ладный и абсолютно кроваво-красный. Вертит его между пальцев.
- Пригрелся...
- Ты знаешь, удивительно неспокойная ночь была сегодня. Ни звука не слышал, даже ветра не было, а вроде все ходит кто-то вокруг. Смотрит.- Санни задумчиво перемалывает недокуренную -какую уже по счету- сигарету во рту
Я тоже тянусь к своей пачке. Долго чиркаю отсыревшими спичками. Одна из них летит, кувыркаясь, в траву рядом с колесом мотоцикла. На хромированной выхлопной трубе я явственно вижу черный отпечаток детской ладони.
Значит было....было. Какая сигарета, к черту....Руки дрожат, пока я стираю этот след краем рукава.
Наконец зажигается спичка. Горький дым лезет в глаза. Так даже лучше- Санни не увидит моего лица.
Пока я тяну из фляги нечто сладкое и мгновенно согревающее, небо становиться все светлее, зеленое там, где должно появиться солнце, Санни колдует над Митей. Это похоже на то, как работают хилеры: касается поверхности кончиками пальцев и вытягивет светящиеся тонкие нити то желтоватого, то красного цвета. Некоторые распадывались и гасли в воздухе и тогда он негромко ругается. Другие спутывает, сплетает в символы, закрепляя по точкам.
-Готово!
На часах семь и тридцатьсемь минут. Восточное небо медленно и нехотя становится розовым.
Я еще раз окидываю взглядом ночную стоянку. Горелые бревна стен, провалы окон, жухлая листва, остатки забора, почти скрытые в Иван-Чае. Пара облетевших осин, тополь.Голые кусты шиповника.
Далеко, должно быть летел кленовый листочек....

Еще днем поднялся ветер. Он подгонял меня по пестрым холмикам чуть подмокших листьев. От этого ветра возникала ноющая боль где -то глубоко внутри. Он, как чаинки в стакане, взбалтывал во мне память кочевых предков и та шептала мне: - В путь, или погибнешь. Он проникал во все клеточки тела, опутывал волосы, забирался в карманы и складки одежды, от него колотилось сердце в предвкушении чего то чудесного,пока непонятного.
В такой день главное- ничего не перепутать. Идти по приметам. Сначала появляется большая лохматая черная собака. Ведет за собой. Иногда всего пол квартала, а иногда и все два. Потом, зевнув, сворачивает во двор. Поперек дороги натянута веревка с красными ленточками. Значит и мне во двор тоже. Тут надо непременно сесть на скамеечку под рябиной. На часах четыре и пятнадцать минут. До заката еще целых два часа.
Обычно во дворах небезопасно, но только не в такой день как этот. Тот, кто почувствовал Ветер или собираются в дорогу, или стараются спрятаться от него. Все заняты своими делами, маленькими и большими.
 На рюкзак привязываю колокольчик на красном замшевом шнурке. Прибавляю еще несколько деревянных бусин через узлы. Бусины большие, березовые- самое то для начала пути. Пожалуй и гроздь рябины тоже не помешает. У меня где-то в рюкзаке завалялвсь нитка еще прошлогодних сушеных ягод, но это уже не то.
Дальше плетется из темечка тоненькая косичка. Некоторые обходятся и без нее, но суеверность берет свое. Это как не взять с собой фонарик, отправляясь на ночную рыбалку. Пеняй потом на себя!
И наконец , отличительный знак- длинный черный шарф. Нужно чтобы концы его обязательно развевались на ветру. Говорят одна дама, помниться по имени Мэри, пользовалась черным зонтом, но мне это кажется слишком ненадежным. Ветер должен пробираться в узор петель, захватывать, вплетаться и тянуть за собой тебя в нужном направлении. И потом, каждый, кто видит этот шарф, знает,- вот идет тот, кого ведет Ветер.
Теперь, когда все приготовления, вроде, закончены, можно съесть несколько сердоликовых на просвет, медовых маленьких яблочек, щурясь на покрасневшее солнце.
На рябину уселась сорока и сразу застрекотала, захлопотала. Значит теперь и вправду пора.
Я петляю по дворам и через некоторое время подхожу почти к окраине города. С дороги не сбиться- в этот раз так легко шагать по маячкам, от одного желто-красного клена до другого.
Скоро по бокам дороги пошли деревянные дома за разноцветными заборами. Потом запущеные гаражи и склады.Ветер набирал силу, хлопал где-то железом на крыше, противно скрипел проволокой, гудел и потрескивал в проводах высоковольтной линии.
В одном из темных, заросших лопухами внутренностях гаража горит костерок. То, что сидит неподалеку от костра, поначалу можно принять за мусорную кучу. И только когда это шевелиться, помешивая палкой в огне, я понимаю, что это живое и тоже заметило меня. Он резко встает и делает шаг. Лицо его коричневое, высохшее, как у старого индейца, со впалыми щеками и беззубым ртом. Глаза сверкают из-под шапки довольно зло. При каждом движении шуба позвякивает чем-то железным. Скорее всего это пастырь, одряхлевший вожак. Значит его стая тоже тут. По первому легкому кивку головы старика меня того гляди разорвут на части. Всего один негромкий приказ хриплым голосом и один за другим молча проявляются серо-бурые тени. Выходя на свет приобретают очертания собак. Но глаза их желты. Они не бросаются на меня. Просто смотрят и идут следом глухо ворча. Всего их десять. Главное теперь- не убыстрять и не замедлять шаг, хотя от взгляда двадцати глаз сердце замирает, становится одновременно так холодно и так жарко и непременно хочется бежать.
Гаражи кончаются и тропинка приводит к железнодорожной насыпи.Солнце вот-вот сядет, поэтому рельсы, уходящие к горизонту, будто раскалены в горне- таинственно посверкивают красным посреди мокрой пестрой гальки насыпи.
Тут я стою в нерешительности. Направо или налево? Или я вообще ошибаюсь?
Кррраааа. Крра-краааааааа. На столбе сидит ворона. Её саркастический смех понятен.Как тебе такое? По зубам? Ккрррааа? Видно колокольчик твой был отлит в понедельник!
Я ступаю на рельсы как раз в тот момент, когда клюквенное уже светило касается краем черного частокола леса на самой линии горизонта. И тут же в спину ударяет холодный чугунный кулак ветра, я захлебываюсь, не в силах дышать.
Шарф тянет меня влево, волосы хлещут по лицу, мешая что-то по-хорошему разглядеть. А тропинка уже сбегает на другую сторону рельс и упирается в дорогу.
Собаки не смеют перейти сталь рельс, не смеют идти за мной дальше. Ну вот и все. Я на своем Пути.

Пыталюсь пошевелить рукой. Пальцы плохо слушаются. За пыльным треснувшим окном на ржавом подоконнике сидит воробей. Его глазки-бусинки неотрывно следят за чем-то, чего я не вижу пока. Правда во дворе, одним колесом в луже, стоит "скорая", так что все понятно.
Теперь надо сесть, отряхнуться. Все тело затекло. Что дальше? Повезло,часы идут. Большая стрелка на восьми, маленькая на шести с половиной.
На подоконник слетелось уже два десятка маленьких серых комочков. Водитель "скорой" докурил которую по счету сигарету, с тоской стрельнул глазами в тьму подъезда. Поёжился. Маленькая стрелка на семи.
Это всегда происходит как в первый раз. Клянусь. И в сотый. И в тысячный. Никогда не привыкну. Вдруг настает тишина. ТИШИНА. Перед ней отступают городские шумы. И в ней раздается звук...Ну как будто ледок на ноябрьской луже под ногами проломился. Так безнадежно. Так навсегда.
На лестничной площадке появляется молодой человек. Он беспомощно оглядывается назад. Его звали так обыкновенно, Леша.
Он обожал шляться по компаниям, где пили водку. Обычно собирались человек по 7-10.Дача.Тепло.Закуска.Девочки через какое то время отделяются.
Он поил их, поил, придумывая разные поводы и тосты.Брал гитару в руки.В ход шли "Мельница" и что-то ролевое не настолько известное.Сгущались сумерки.Это было его любимое время.Ночь развязывала все узлы, все связи, души хотели полета.
Поутру он уходил, похлопывая раздувшийся черный кожаный мешочек висевший на боку.Все было очень просто.Несколько новых каменных шаров.Несколько новых человеческих душ в коллекции.Все отданы добровольно.
Дома он наполнял ими большую квадратную стеклянную вазу. Считал, что когда придут СУМЕРКИ МИРА , он еще сможет бороться за дальнейшее свое существование, собирал себе армию.
    - Не ходи туда.
    - Что?
Я прокашливаюсь- гортань вся сухая.
    - Не ходи обратно, это уже бесполезно.
Он спускается на две ступеньки. Еще на одну. Воздух вокруг него начинает роиться искорками.
Маленькие нетерпеливые глаза воробьев впились в его силуэт. Они перебирают лапками, казалось, сейчас начнут подвывать. Я киваю на серых охотников.
    -Они за тобой.
    -Я не хочу. Это...ошибка. Я ничего не делал.
    - Никто ни в чем. Никто ничего. Не бойся, иди к ним.
Леша делает еще шаг. Теперь зов охотников непреодолим. он заставляет забыть страх и желание вернуться.
    -И что дальше?
   - Возьми-ка вот  это ,дружок, в руку. Скажи что добровольно признаешь это своим.
Я даю ему маленький стеклянный шарик В его ладони он окрашивается из белого в красно-бурый. Охотники начинают биться в стекло теряя свои перышки и верещать. Они в ярости.Теперь им достанется пустая оболочка, без сочного питательного содержимого.
Леша усмехается. Столько раз он проделывал то же самое со своими случайными знакомыми.
    - Я добровольно признаю это своим.
    - Ну вот и умничка. Прощай.
Ответить он не успевает. Еще несколько секунд и воробьям достается их добыча- облачко сизого пепла медленно расходящееся в воздухе.
Солнце появляется в узком проходе между пятиэтажками напротив. Это уже чересчюр. Меня передергивает от воспоминания о том как сутки назад взошел только желтый диск. Немилосердно палил кожу, сжигал глаза даже под закрытыми веками. Расплавлял разум. Загнал меня сюда, в этот подъезд. Пришлось пристроиться в углу потемнее и ждать пока это все не закончится.
Я наконец решаюсь выйти. Все, что нужно сейчас- надвинуть капюшон на голову и нацепить черные очки. Так. Пошаримся по карманам. Две последние сигареты и двадцать рублей. Живем. Пока.
Проулок был пуст, не считая машины скорой помощи. Одним концом он выходил на овраг, другим поднимался почти до центра города. Старые здания из красного кирпича. Крыши в красивых слуховых окнах и трубах печного отопления. Дворы- колодцы. Кошки. Помойки.
Спускаюсь в полуподвальный магазинчик "Продукты"
   -Клинское,- голос все еще хриплый и продавщица с огромным неодобрением смотрит на меня, выхватывая из рук мятые десятки.
О, Господи! Какое чудо, что сделал мир таким! О, первый глоток холодного пива и первая затяжка теплым танцующим дымом на таком обжигающем кожу, заставляющем стучать зубы, утреннем сентябрьском ветру! И еще глоток! Вот так! Давай, детка! Теперь можно воткнуть наушники в уши. День должен начинаться с "It s my life" Бон Джови, иначе объявляется високосным. Глотать пиво теперь, ловя кожей набирающие силу теплые лунные поцелуи, идти, идти, идти, сквозь сонный субботний город, переставляя ноги в такт песне. Да они там сейчас в своих квартирах даже понятияне имеют, что самое счастливое существо на земле- это Я!!

Нет ничего хуже, чем когда луна на убыль осенью. Каждый новый день ты находишь в себе все меньше и меньше сил, чтобы открыть глаза. В сердце пускает зазубренные корни тоска. Новолуние неизбежно, как черное больное похмелье после разбитной ночи. Все горше на языке привкус дыма от горящих куч листвы. Все отчаяннее хочется не видеть сутками ни одного человеческого лица. И руки мерзнут даже в карманах. Ну где же мои перчатки?
Все тело как натянутая струна в ожидании нескольких просто бесконечных часов, когда её бледноликое величество истончается, сгорая. И, не выдержав, гаснет, отворачиваясь от детей своих, оставляя их корчиться от боли без своего внимания.
Сегодня один из таких дней. Нет, даже еще хуже.
 А вчера ведь еще все было так мило! Под ноги сама легла эта дорога. И автобус подошел сразу. И кондуктор не заметила. И старух не набилось. И баночку пива можно было достать, пшикнув ею, подставить лицо солнечным зайчикам. И катить, катить, катить, прижмурившись- вот только наушники поглубже в уши!
 Эта остановка называется Котищи. Я всегда ухмыляюсь, когда иду мимо. Именно! Котищи! Да еще какие! Никогда не предупреждаю, что приеду. Но они тут. Ждут. В тот же самый день. Одни и те же дорогие лица! Морды!
 Всего их восемь. Двое из них- кошки. Одна рыжая с белыми подпалинами, другая серенькая в полосочку. Люди тоже разношерстны.
 Но вчера их вдруг стало девять.
 Он сидел на лавке во дворе, сощурившись, пускал сигаретный дым в закатное солнце. Оно не возражало. Имбирно-рыжая кошка сидит на коленях- значит он свой тут. Отблески цвета Martini rosso лежат на волосах его смирно. Значит уже приручил.
 Именинница! Уже пьяна. Она перемещается в пространстве двора как вылетевшая из шкафа моль, одуревшая от света и запахов.
 Сколько меня тут не было? Триста шестьдесят три дня ровно. Сколько мне расскажут новостей?Триста шестьдесят три истории ровно. Сколько раз спросят где меня шатало? Триста шестьдесят три раза ровно...
 И он наконец отбросил сигарету и повернул свое лицо ко мне, чтобы поздороваться. И сердце мое забилось стаккато в триста шестьдесят три удара в минуту. Ровно. Я отражаюсь в его глазах триста шестдесят тремя способами под разными углами. Как будто это возможно? Отражаюсь со всеми подробностями, кроме глаз, скрытых , как всегда,за черными очками.
 Хозяйка даже не успевает предложить мне водки- это за ее- то день рождения, святое дело, как мы съезжаемся с ним друг к другу стремительно, как на санях для бобслея. Скорость триста шестьдесят три километра в час. Лобовое столкновение неизбежно.
 Руки сплелись как вековые вьюны на родовых замках Англии. Виски и коленки срослись корнями- поможет только скальпель. Петли свитеров нарушая все законы логики образовали сложный узор перекрестий. Это сети. Силки. Ловушки. В каждом слове. В каждой секунде молчания. Хватают. Ловят. Кружат.
 Бедные кошки, пристроившиеся у нас в ногах никак не могли взять в толк что же нам не спиться. Вздыхали. Пускали изредка когти в ход. Ворочались. Ходики тоже были недовольны. Только они да половицы имели право скрипеть в этом доме. Сон настиг его только когда стал наконец-то различим узор на обоях. Старые часы полностью вступили во владение порядком вещей. Только наши руки все никак не могли расстаться. Мои пальцы убегали по одному, выскальзывая из его ладони. Тихо как только возможно. Вот если бы еще следы от выдранных с мясом и кровью корешков исчезли так же быстро. Если бы желание остаться испарилось бы ну хоть куда- нибудь. Рубашка. Свитер. Джинсы. Рюкзак в охапку- и бежать, на ходу жадно чиркая зажигалкой. Придержать щеколду, чтобы не звякнула. Две минуты посидеть во дворе там же, где он вчера сидел. Прислониться к тем же доскам летней кухни спиной. Попрощаться на год с полосой леса. Ну, пора...

 А сегодня туман безраздельно властвует над миром. Глушит все звуки. Глушит все краски. Глушит все чувства. Вокруг только подмалевок леса. Нежные, сонные, влюбленные краски. Как и я. Меня тоже будто недорисовали. И в кои-то веки совсем не хочется никакой музыки. Только тишины.
 На часах восемь. Я всегда ухожу до рассвета. Чтобы запомнить все краски ночи, не разбавляя это крепкое терпкое будоражащее кофе молоком утреннего света. Но сегодня как-то само получилось запоздать. Или кофе был с корицей и медом? Или меня наконец-то настигло желание не бежать?
 Говорю же, сегодня не мой день. Ноги сами поворачивают назад. Хоть бы ветер в спину задул, что ли? Погнал меня прочь?
 Губы до сих пор в душистой корице после ночных поцелуев. Болят. До сих пор в горьком гречичном меду его рук вся кожа. Горит. На нее налипли обрывки этой ночи как чешуйки.
 И будь сегодня солнечно, мое бедное сердце просто не выдержало бы. Разлетелось на отдельные льдинки. Распалось на слюдяные хлопья. Чешуйки вспыхнули бы на ярком свету драконьей кожей. Выдали меня с головой, вот он, дракон! Гарпун ему прямо в сердце!
 Но все скрыл милосердный туман. Растворись в нем, пока еще не поздно, чешуйчатая тварь. Свейся кольцом на чьем-нибудь другом диване, не этом, оставленном. Сплетись в клубочек и замри. Слижи и корицу, и мед. Пригладь все, что растрепалось. Приди в себя. Выпей пива, наконец.